Рабочий класс — единственный в истории, на плечах которого лежит тяжесть быстрого перехода от положения класса угнетенного к классу господствующему. Так, скажем, феодалы не произошли от рабов Древнего мира. Буржуазия не была угнетенным классом при феодализме. А пролетариат вынужден в самый короткий исторический срок радикально изменить все свои навыки и установки, успевая при этом еще и менять окружающий мир. Разумеется, революция знаменует гигантский взлет его самосознания, но все равно на завершение этого пути нужно время, и по человеческим меркам немалое.
В первые годы Советской власти трудящиеся сами решали свои проблемы везде, где это было возможно. Рабочие чувствовали себя настолько свободно, что могли запросто зайти домой к партийному чиновнику: а ну-ка, покажи, как живешь? Чем питаешься, когда мы голодаем?.. Редко им удавалось найти то, чего не было на их собственных столах.
Ведь и партия большевиков в то время жила единой жизнью с классом. Действовало постановление о партмаксимуме, ограничивавшее зарплату партийца уровнем высококвалифицированного рабочего (беспартийные специалисты на тех же постах получали почти в два раза больше). Партия признавала право рабочих на забастовку как оружие борьбы за улучшение своего положения. Рабочие пользовались этим правом, причем члены партии были обязаны участвовать в забастовках на своем предприятии, чтобы не отрывать партию от широких масс. «Наше государство рабочее, но с бюрократическими извращениями», — признавал Ленин, призывая большевиков эти извращения самыми решительными мерами уничтожать:
«Где у нас приговоры народных судов за то, что рабочий или крестьянин, вынужденный четыре или пять раз прийти в учреждение, наконец, получает нечто формально правильное, а по сути издевательство? Ведь вы же коммунисты — почему же вы не организуете ловушки этим господам бюрократам и потом не потащите их в народный суд и тюрьму за эту волокиту?»
Однако бюрократия неспособна действовать прямо и открыто, с развернутым знаменем, поскольку и сама она вряд ли полностью понимает свои цели. В партию пробиралось все больше узколобых карьеристов, охотников до власти и привилегий. Ускорил перерождение и НЭП, ожививший собственнические инстинкты, в том числе среди большевиков. … «Это вам не восемнадцатый год!» — и горькое рабочее: «За что боролись?» Впервые с периода реакции 1907 года в партии поднялась волна самоубийств.руппы, предупреждавшие об опасности бюрократического перерождения. В отличие от «Рабочей оппозиции» и «Демократического централизма», выражавших свои взгляды с трибун партсъездов, «Рабочая группа РКП» вела полулегальную деятельность в рабочих массах.
Во время активной деятельности Ленина нравы в партии и обществе были еще демократичны. Дискуссии по всем актуальным вопросам проходили открыто и подчас весьма ожесточенно, однако даже самые крайние по тем временам репрессии (высылка в провинцию, исключение из партии) применялись крайне редко. Ситуация начала меняться с 1923 года, когда стало ясно, что подняться Ленину уже не суждено. Во всяком случае, ясно, что именно близость смерти Ленина побудила бюрократов забеспокоиться о будущем и сплотиться против Троцкого, казавшегося в то время несомненным ленинским преемником.
Первое открытое выступление оппозиции произошло в 1923 году во время дискуссии о партийной демократии. И это была последняя дискуссия в большевистской партии, закончившаяся не «разгромом» и «оргвыводами», а более-менее конструктивным соглашением. Стороны — и оппозиционеры и официальное большинство — признавали, что партийная демократия в опасности, что необходимы перемены. Они согласились в необходимости осадить зарвавшуюся бюрократию. Оставалось только выполнить соглашения на практике. А уж этого аппаратчики никак не могли допустить.
Ситуация в партии и обществе начала стремительно ухудшаться. Против оппозиции (в первую очередь против Троцкого) была развязана грандиозная травля, кампания лжи и клеветы. Их идеи всеми способами скрывались и искажались: сталинисты запрещали печатать книги и статьи, заглушали речи ругательствами и свистом, преследовали за распространение нелегально изданных документов. (Для сравнения: в первые годы Советской власти публиковались книги даже отъявленных контрреволюционеров типа Деникина, а Ленин требовал от любых оппозиционеров как можно быстрее и полнее изложить свои взгляды в печати.)
К 1926 году сложился широкий полулегальный блок, объединявший Левую оппозицию троцкистов, «Ленинградскую оппозицию» во главе с Зиновьевым-Каменевым-Крупской и мелкие группы наподобие «Демократического централизма». Какова же была их программа?
Численность оппозиции составляла около 5-10 тысяч большевиков. Точное число определить трудно так как немалая часть оппозиционеров не высказывала своих взглядов открыто, действуя в полуподпольном порядке и составляя что-то вроде оппозиционного резерва.
Нелегальные центры оппозиции строились параллельно структуре партийных ячеек. Они координировали ее работу и распределяли функции между оппозиционерами. Нередко оппозиционеры организовывали и возглавляли забастовки, отстаивали права рабочих при заключении коллективных договоров. Подпольные типографии печатали оппозиционные документы, запрещенные работы Ленина (например, «Завещание»), бюллетени и листовки. Активисты расклеивали их на стенах, распространяли на заводах, фабриках и во время митингов.
Оппозиция регулярно проводила нелегальные собрания с выступлениями вождей (Троцкий, Зиновьев, Радек и другие). Сам Троцкий вспоминал:
«В разных концах Москвы и Ленинграда проходили тайные собрания рабочих, работниц, студентов, собравшихся в числе от 20 до 100 и 200 человек для того, чтобы выслушать одного из представителей оппозиции. В течение дня я посещал два-три, иногда четыре таких собрания. Они происходили обычно на рабочих квартирах. Две маленькие комнаты бывали битком набиты, оратор стоял в дверях посередине. Иногда все сидели на полу, чаще, за недостатком места, приходилось беседовать стоя. Представители контрольной комиссии являлись нередко на такие собрания с требованием разойтись. Им предлагали принять участие в прениях. Если они нарушали порядок, их выставляли за дверь. В общем, на этих собраниях в Москве и Ленинграде перебывало до 20 000 человек.»
Для более массовых сходок оппозиция применяла захваты больших залов, где умещались до трех тысяч человек. Во время самого массового из таких собраний (в зале Московского высшего технического училища) аппаратчики отключили электричество, но под слова Л. Каменева: «Рассеем сталинский мрак ленинским светом!» в зале зажглись десятки свечей, и собрание с успехом продолжилось. Даже сталинские опричники, спешно собранные для разгона сходки, не смогли ничего поделать.
Однако сталинисты готовы были идти дальше. ГПУ начало организовывать банды боевиков для насильственного разгона оппозиционных собраний. Такие банды состояли из громил хулиганского и даже фашиствующего типа, вооруженных дубинками.
К 1927 году оппозиция была уже достаточно серьезной силой для проведения массовых манифестаций. В их числе было крупное собрание на Ярославском вокзале, посвященное проводам видного троцкиста И. Смилги, отправленного в «почетную ссылку» на Дальний Восток, а также похороны выдающегося большевика А. А. Иоффе, доведенного сталинской бюрократией до самоубийства.
Похороны были назначены на рабочее время, однако на траурное шествие собрались до 10 тысяч человек. Они прошли за гробом по улицам Москвы и смяли милицейский кордон, не пропускавший их на кладбище. Представитель ЦК Рютин посвятил надгробную речь нападкам на оппозицию. Его слова потонули в шуме и со всех сторон к нему потянулись разгневанные оппозиционеры. Выступавший следом Троцкий отвлек людей и позволил Рютину убраться.
Однако высшей точкой противостояния большинства ЦК и оппозиции стала демонстрация 7 ноября 1927 года. Оппозиционеры вышли на нее отдельными колоннами, намереваясь соединиться с официальным шествием на месте торжественного митинга (Красная площадь — в Москве, Дворцовая — в Питере). Они несли лозунги:
Милиция, агенты ГПУ и мобилизованные ими боевики были готовы на все, лишь бы не допустить оппозиционной демонстрации. На городских улицах вспыхивали стычки, оппозиционеры пытались прорвать выставленное оцепление, а их в свою очередь атаковали банды хулиганов. Участник московской акции И. Павлов вспоминал, как один из аппаратчиков потребовал от оппозиции убрать свои лозунги:
«Получив отказ, он дал сигнал, по которому «дружинники» и активисты ринулись на оппозиционеров, пытаясь силой отнять и уничтожить их транспаранты. Оппозиционеры бешено дрались, защищая свои знамена. Несколько раз они переходили из рук в руки, в конце концов оппозиционеры отбили нападение и сохранили свои транспаранты. Подоспевшая милиция арестовала по указанию сталинцев трех оппозиционеров, но по дороге к участку их догнала группа товарищей и, угрожая револьверами, освободила из-под ареста. (Нужно сказать, что многие оппозиционеры, идя на демонстрацию, брали с собой револьверы. Коммунисты и комсомольцы тогда еще не были разоружены.)»
Оружие, конечно, имелось и у сталинцев. Вслед автомобилю, в котором ехали Каменев, Троцкий и Муралов, несколько раз выстрелили пьяные погромщики. Они пытались разбить стекло и ввалиться в машину, однако были оттащены рядовыми демонстрантами. Пострадали и другие вожди оппозиции. Тот же очевидец свидетельствовал:
«С балкона гостиницы на углу Моховой и Тверской выступил с речью старейший большевик и член ЦК — оппозиционер Е. Преображенский. Организованные Маленковым дружины хулиганов, пытаясь сорвать выступление, стали бросать в Преображенского помидоры, тухлые яйца и, наконец, камни. Камнем ранили Преображенскому голову. Кровь залила ему лицо и сорочку. Продолжая речь, Преображенский воскликнул: «Сталин жаждет нашей крови. Сегодня он всунул в руки своих хулиганов камни, завтра он вооружит их орудиями истребления.»
Спустя считанные недели начались массовые исключения из партии, аресты и ссылки.
Борьба оппозиции и бюрократов дошла до открытых стычек. Страна находилась на грани вооруженного конфликта. При этом аппаратчики открыто провоцировали оппозицию на восстание. Сам Сталин заявил о правящей верхушке: «Эти кадры можно снять только гражданской войной». Однако оппозиционеры решительно отвергли этот путь.
Нет сомнения, что силы для переворота у оппозиции были. Оппозиционные кадры в армии были распространены сверху донизу. Как говорил позже троцкист Муралов (в 1924 году командовавший самым крупным в стране Московским военным округом), смести тогда сталинскую клику для него не составило бы никакого труда. Радикальные взгляды имели хождение и в широких кругах оппозиции. Уже известный нам Павлов так описал нелегальную встречу молодых оппозиционеров с известным троцкистом Л. Сосновским.
«Большинство участников собрания были настроены воинственно.
— Во главе Ленинграда, — говорили мы, — стоит цвет партии. Там председатель Исполкома Коминтерна Зиновьев, там жена Ленина и сотни выдающихся старых большевиков. С ними флотские и армейские большевики и весь пролетариат Ленинграда, почему они не вышвырнут сталинцев, не создадут Ленинградскую Коммуну, почему ленинградская радиостанция не зовет народ на борьбу со Сталиным?
— Но это развяжет Гражданскую войну, — возражал Сосновский.
— Никто против Ленинграда и старых большевиков воевать не станет. Ленинград — символ нашей революции. Сталин не сумеет поднять против него партию и армию. Он струсит, будет искать компромисса и в конце концов капитулирует. А если даже и нет, то сегодня у нас есть возможность Гражданской войны, а завтра и этого не будет.
Такие настроения доминировали в нашем кружке, мы просили Сосновского сообщить о них «куда следует» и обещали полную поддержку Ленинграду.»
Известно, что вожди оппозиции серьезно обсуждали вопрос о вооруженном перевороте и в итоге высказались «против». Не стало ли это их трагической ошибкой? Трудно сказать. В конечном счете, любая, даже самая кровопролитная гражданская война против сталинской бюрократии повлекла бы намного меньше жертв, чем две гражданские войны, развязанные ею в последующие годы: война 1929-32 годов против крестьянства и война 1936-38 годов против передовой части рабочего класса. Столь велика была сила Революции, что одолеть ее без гражданской войны бюрократия не могла.
Однако вот что очевидно. Сталинский режим поднялся не сам по себе — его подняла волна реакции. А для любой реакции — сталинской, путинской...- характерны в первую очередь крайняя усталость и апатия народных масс. «Над огромной растерянной и обеспокоенной массой возвышались две активные группы: оппозиция и аппарат,» — писал Троцкий. Стало быть, переворот в тот момент мог означать лишь замену одной правящей верхушки на другую. А целью оппозиции была замена власти бюрократов на власть рабочих.
Бюрократия ради удержания своей власти была готова на всё, на любую кровь и преступления — что и подтвердила впоследствии. Для большевиков-троцкистов судьба революции была слишком дорога, чтобы ею рисковать. Поэтому на предложение Муралова совершить переворот Троцкий ответил: «Если революции и суждено погибнуть, ее могильщиками мы не станем.»
*)«Совбур» («советская буржуазия») — презрительное выражение 20-х годов, обозначавшее нэповско-бюрократическую верхушку.
**)Крупская покинула ряды оппозиции после того, как Сталин пригрозил ей сделать вдовой Ленина не ее, а Александру Коллонтай.