В совершенно не столичном немецком городе Ганновере, и даже не в рамках театрального фестиваля Theaterformen, а просто в оперном сезоне случился удивительный казус: постановка адски сложной по музыке и ультралевой по текстам оперы Луиджи Ноно стала настоящим хитом европейского оперного сезона благодаря режиссуре того самого Петера Конвичного, который только что поставил вагнеровского «Голландца» в Большом.
Сама опера, созданная в середине забастовочных и революционных 70-х, называется строчкой из стихотворения Артюра Рембо «Al gran sole carico d'amore» — «Под ярким солнцем, заряжаясь любовью», которое было посвящено женщине, участвовавшей в Парижской коммуне. Разноязыкие тексты, смешанные самим композитором в густой коктейль, объединили Маркса и Рембо, Ленина и Павезе, Брехта и Таню Бунке, Че Гевару и Горького. Ноно принципиально не рассказывает историю, даже когда выбирает большие драматические куски из «Матери» Горького с явным сквозным сюжетом про убийство Павла и материнское горе.
Вся опера написана в серийной технике (и здесь Луиджи Ноно — один из самых убежденных и принципиальных) — кто-то даже назвал это творение «серийным гуманизмом» (я бы сказал все-таки — коммунизмом, но это — дело вкуса). Словно прозекторским скальпелем композитор препарирует знаменитые революционные «позывные» — «Интернационал», «Дубинушку» и так далее. В опере доминирует женский вокал — даже не вокал, а череда эмоциональных и архитектурно выверенных вскриков, высота которых может соперничать с поднебесными колоратурами моцартовской Царицы ночи. Персонажей у Ноно нет — и хор, и солисты часто поют одну реплику на все лады или разные тексты одновременно. Представить, что нечто подобное заинтересует публику провинциального оперного театра, который к тому же находится в серьезном финансовом кризисе, невозможно. И все же.
Как бы ни сочувствовал Петер Конвичный левым взглядам Ноно, он — человек гораздо более легкомысленный, толерантный и романтичный. Но главное — Конвичный почти всегда мастерски рассказывает истории, порой скандально, но в то же время убедительно. Властной режиссерской рукой он навязал этой партитуре сюжет — немного рыхлый, коллажный, но забавный. Две маленькие девочки пишут в школе доклад по Че Геваре — посмеиваясь и списывая друг у друга с прозрачных досок. Потом они начинают дурашливо маршировать, стрелять и падать, потом засыпают. И вдруг приходит фея — ужасно бутафорская с беленым лицом, перьями и блестками со школьного утренника и назидательным голосом диктора и, взмахнув палочкой, вызывает призрак Парижской коммуны. Призрак, кстати, страшный — на сцене высвечиваются теснящиеся деревянные гробы, и из них начинают восставать уже некогда восставшие.
Здесь забавное уступает место патетическому и мелодраматическому — и Ноно, и Конвичный начинают «бить на жалость», причем довольно больно и прямолинейно: девочки, плача, отдают любимых мишек этакому «гаврошу» в кубинском берете, убитому во время уличной схватки, женщины вырывают у мужчин оружие и потрясают им словно перед камерами независимых телекомпаний. А еще в дурацком балаганчике два представителя власти с кукольным гримом совершают всевозможные непотребства, полностью дискредитируя себя перед измученным народом.
И все же и самая интересная музыка, и самый качественный театр начинались во втором действии, где похожая на Нонну Мордюкову Леандра Оверманн проживала, пропевала и прокрикивала финальную часть истории горьковской матери. Для того чтобы не петь по-русски, за основу был взят не роман Горького, а одноименная пьеса Брехта. И сцена с расстрелом и оплакиванием тела Павла оказалась едва ли не самой сильной в спектакле. Но даже потеряв единственного сына, мать, по мысли Ноно, не только не отреклась от идей Революции, но заговорила правильными чеканными цитатами из очередного вождя.