В рамках выставки «Арх-Москва» в Центральном доме художника выступил с лекцией итальянец МАССИМИЛИАНО ФУКСАС — один из крупнейших архитекторов современности, практик, теоретик, философ. Перед лекцией с МАССИМИЛИАНО ФУКСАСОМ встретился обозреватель «Известий» НИКОЛАЙ МОЛОК.
— Зачем вы в Москве?
— Меня же пригласили. Кроме того, я хотел посмотреть ярмарку «Арх-Москва» — единственную в своем роде в мире. Да и вообще Россия сейчас становится крупным архитектурным центром.
— В прошлом году вы были в Петербурге — участвовали в жюри конкурса на проект новой сцены Мариинского театра. Что вы думаете о конкурсе? — Мне особенно была интересна его тема: как делать новую архитектуру в центре исторического города. Есть два пути: можно делать архитектуру с уважением к контексту, а можно делать некий объект, который абсолютно не связан с контекстом города. Кроме того, конкурс был еще и соревнованием западных и русских архитекторов. По этим причинам он был очень важен.
— В конкурсе победил француз Доминик Перро. Вы лично голосовали за него?
— Вообще-то это секрет. Но вам скажу: да, я голосовал за Перро. Но мне также очень понравился один из русских проектов. Я не вспомню сейчас имени архитектора — просто потому, что он не очень известен на Западе. Его проект был посвящен не только зданию театра, но и контексту, в котором оно находится. А Перро говорил просто: я хочу сделать объект, такой с золотой крышей.
— Он предложил сделать инъекцию модернизма в ткань старого города... — Вы хотите знать, нужно ли осуществлять этот проект? Скажу вам честно: я не уверен, что нужно строить такого рода постройки в самом сердце старого города. Такую архитектуру можно строить скорее в пригородах, то есть в тех местах, которые еще недостаточно развиты. Моя идея: «не трогай». Скажем, если у вас прекрасные отношения с женой или возлюбленной — зачем их разрушать? С городом — примерно то же самое. В нем все работает — комьюнити, магазины, мафия, что еще. Если тронуть это, можно разрушить прекрасно работающую машину. Зачем новую сцену соединять со старой, делать такой театральный квартал? Это, вероятно, была идея Гергиева. Гергиев очень хорош в музыке, но не думаю, что он так же хорош в архитектуре.
— Почему же тогда вы голосовали за Перро, если саму идею его проекта считаете ложной?
— Я высказал тогда свое мнение. Но я, как член жюри, не мог просто взять и отвергнуть все проекты. Я выбирал лучший из них — проект Перро в наибольшей степени отвечал задаче конкурса. Ну а кроме того, это был первый настоящий архитектурный конкурс в России. Министр культуры, Гергиев, мистер Путин — все были в него вовлечены. И я, все мы должны были его поддержать.
— Четыре года назад вы были директором Венецианской архитектурной биеннале. Выставку вы назвали «Больше этики, меньше эстетики». Почему?
— Я не знаю, как это получилось, но мы тогда затронули один вопрос, который затем, после 11 сентября, стал самой важной проблемой в мире, — это этика. Теперь мы постоянно говорим о финансовой этике, административной этике, художественной этике, этике по отношению ко всему, об идентичности, нищете, беженцах и так далее. Тогда, в 2000 году, мы сделали видеоинсталляцию длиной 300 метров — она состояла из разных фрагментов, показывавших жизнь разных городов. На одном кадре был падающий самолет, на другом — разрушающиеся дома, потом — эмигранты, война, затем вы видите ужасы современного урбанизма: поезда метро, набитые толпами народа, район одного индийского города, в центре которого огромная свалка — настоящая гора мусора, а вокруг живут люди. Это — жизнь мегаполиса. Затем опять кадры войны — мы показывали войну в Кувейте и Афганистане. Наконец, потом появляются глобализм и антиглобализм — мы показывали кадры с первой антиглобалистской демонстрации. Все это вместе действительно стало манифестом — и не только для архитекторов. И сегодня я говорю: нужно еще больше этики, этики, этики. О'кей, у нас есть хорошая архитектура, но этого недостаточно, нужна этика. Этика для меня — это не морализм. Но вы же видите, что творится в мире, — все несчастливы. — Звучит очень пессимистично.
— А что же делать? Мы живем во время войны.
— И что в этой ситуации должен делать архитектор?
— Он может немногое. Но что-то все же может. Архитектор ведь может отказаться делать некоторые проекты. Он не обязан их делать. Или может делать их по-другому. Я сделал проект здания Миланской ярмарки. Это махина — там 1 миллион квадратных метров. Это самый крупный проект в мире. Здание должно открыться в следующем году — сейчас на стройке работает 100 тысяч человек. Это самая большая стройка в мире. Это сумасшедшее здание. Да, мы строим его, но мы строим его в пригороде Милана. И там не только будет проходить Миланская ярмарка. Это здание станет местом, куда смогут всегда приходить жители пригорода, гулять, делать шопинг и т.д. То есть мы строим здание, которое развивает этот пригород. Это такая новая идея города, урбанистическая утопия. — Вы были коммунистом?
— Я был революционером!
— Но вы были членом партии?
— Да, но после 1968 года я вышел из партии.
— Как сегодня связаны архитектура и идеология?
— Сегодня лучше говорить не «идеология», а «политика». С политикой связано все. Но сегодня больше нет конфронтации между капитализмом и социализмом. Есть противоречия между консьюмеризмом, обществом потребления, и антиконсьюмеризмом, который мы называем антиглобализмом. Я тоже делаю очень консьюмеристские проекты. Я делал магазин Armani в Гонконге, сейчас в июне мы открываем исследовательский центр Ferrari в Италии. Но и тут я думаю о том, как эти люди из Ferrari будут здесь работать. В этом здании два этажа, стеклянные крыша и стены, так что люди видят друг друга, на крыше — вода, там есть открытые пространства. Мы стараемся создать не просто рабочее место, но новые отношения между людьми. Ведь архитектор может помочь обществу. Его задача не только в том, чтобы сказать заказчику, куда лучше поставить диван. Он должен помочь людям жить лучше и стать счастливее.