Эта статья была задумана как ответ Якушеву и Биленкину, критически поддержавшим Путина. Первая ее часть посвящена природе бонапартистского режима, существующего сегодня в России. Анализируется его генезис и перспективы. Вторая — «Нелиберальная империя», где речь пойдет о внешней политике России, и третья — «Коммунисты в меняющемся мире», появятся на этом сайте в ближайшее время.
Честно говоря, не хотелось начинать «от печки», от социальной контрреволюции начала 90-х. Это достойная тема для более серьезного и долгого разговора, но придется. Если бы «голосующий за Путина» Баумгартен ограничился возложением ответственности за развал СССР на западный империализм, мимо этого можно было пройти. Нельзя пройти мимо того, что, путь скрыто, косвенно, «китайский путь» проталкивается им как меньшее зло. Он даже не увидел за шелухой «сложной комбинации факторов» август 1991, когда партийная бюрократия попробовала пойти по китайскому пути. И не смогла.
В отличии от КНР с ее крестьянской, в своей основе, армией, расстрелявшей рабочих и студентов на площади Тяньаньмынь, Советская Армия, состоящая из детей рабочих, стрелять в людей, вышедших на улицы Москвы, оказалась не готова. Это принципиальный момент. Ни американский империализм, ни прокапиталистическая фракция партийно-хозяйственной бюрократии, не могли разрушить СССР. Они были слишком слабы для того чтобы даже поколебать эту титаническую бюрократическую конструкцию, стоящую на фундаменте плановой централизованной экономики. Конструкция рухнула, когда на дыбы встала земля — рабочий класс СССР.
Именно поэтому мы определяем события конца 80-х — начала 90-х годов как социальную контрреволюцию, совершенную бюрократией, на волне политической антибюрократической революции рабочего класса. Это был в высшей мере диалектический процесс. Начавшееся демократическое движение масс, выборы директоров, первые демонстрации, забастовки расшатали все государство. Это было неизбежно, ведь движение было направлено непосредственно против бюрократии, то есть против государства. Конечно, безгосударственное устройство общество невозможно сегодня, и на смену рушившемуся старому государству, должно было придти новое. Но не само по себе, оно должно было быть построено сознательным образом. Построено подлинно марксистской партией по планам изложенным Лениным в работе «Государство и Революция». К сожалению такой партии — субъективного фактора политической революции — не было. Революционный процесс прошел лишь свою деструктивную фазу.
Революция остановилась. Остановка революции означала инверсию процесса. В конечном счете, в критический момент революции побеждает тот, кто, пусть имея минимум сил, располагает твердой политической волей и четким видением целей. Пробуржуазно настроенные слои бюрократии располагали этой волей. Их цель была предельно проста и понятна — немедленное обогащение.
Это не был лозунг узкого слоя. Он был вброшен в массы вместе с ваучерами, тремя схемами «народной» приватизации и раздачей государственного жилищного фонда. Каждый хватал то, что мог и СССР, объективно, оказался лишним, так же как и плановая экономика или КПСС. Государство, как инструмент распоряжения собственностью, подлежало демонтажу и оно было демонтировано в 1991. Оно возродится в новом качестве лишь через два года. И это новое государство с самого начала будет иметь империалистический характер.
Определенному уровню развития производительных сил соответствует определенная структура капитала. По своей отраслевой структуре промышленность СССР была близка к экономикам крупных империалистических держав. В ней преобладали производство средств производства и средств уничтожения (военно-промышленный комплекс). Отрасли обеспечивающие, в конечном счете, промышленную гегемонию империалистических держав. Функционирование этих отраслей было невозможно вне рамок империализма.
Чисто теоретически, Россия могла быть либо немедленно интегрирована в мировую систему разделения труда как объект империалистической экспансии с Запада, либо развиваться как региональный империалист. Обе схемы были сопряжены с очевидными трудностями. Первая схема была характерна для стран Восточной Европы, например, Чехии. Однако, в отличии от Восточной Европы, где прокапиталистические настроения масс были использованы «технократами новой волны», как противовес формально или фактически люстрированной бюрократии, «красные директора» в России вовсе не рвались отдавать активы «за так», под гарантии инвестиций. Настроения же, доминирующие в массах, носили отчетливо антиимпериалистический характер. С другой стороны, без военно-политических гарантий незыблемости частной собственности на средства производства инвестировать в Россию, естественно, никто не хотел. События августа 1991 и сентября 1993 годов показали что воспринимать в качестве такого гаранта советскую/российскую армию не приходится. Скорее наоборот.
Сложность второй схемы состояла в том, что важнейшей особенностью империализма является доминирование финансового капитала и его слияние с капиталом промышленным. Промышленный капитал в России, так или иначе, возник в процессе приватизации. Финансового не было. Совсем. А значит и не было условий для империалистического развития. Многочисленные банки играли роль не более чем расчетных центров. Объем прямых иностранных инвестиций были ничтожны. Как результат, обрабатывающая промышленность практически остановилась.
Маркс объяснял, что для любого капиталистического производства необходим первоначальный капитал. Именно поэтому капитализму предшествует период первоначального накопления капитала. Источники этого капитала могут быть самыми разными — от торговли, до бандитизма. Все это характерно и для России начала 90-х, еще не забыты бандитские разборки на улицах, бесчисленные финансовые пирамиды, мириады растущих на глазах ларьков-поганок, но было не только это.
Большая часть финансового капитала возникла в результате систематического разворовывания государственных средств. Причем это разворовывание носило систематический характер и открыто поощрялось государственной бюрократией. История человечества не знала прежде казнокрадства таких масштабов. В современной России государственный сектор экономики, включая газо- и нефтедобычу, до сих пор не приносит практически никакой прибыли. Вся прибыль — немедленно расхищается менеджментом, иногда, заодно, разворовываются и оборотные средства. Предельно сокращаются инвестиции в основные фонды, появляется задолженность по зарплате. В предельном случае, такая «самоедская» политика приводит к остановке производства и... становится аргументом для приватизации предприятий.
Однако, и это еще не все. Образно, можно сказать, что в 1993-1998 годах в пределах Садового кольца работал гигантский насос, посредством налоговой системы, выкачивающий деньги из экономики и закачивающий их на спекулятивные финансовые рынки. Представьте себе казино, где специально обученные крупье подыгрывают... клиентам. Когда у казино кончаются деньги оно берет в долг (имеются ввиду «стабилизационные» и технические кредиты МВФ), многие клиенты тоже играют в долг. Позвольте нам не углубляться в технические детали этого процесса, тем более, что для людей интересующихся российской экономикой, уже и в те годы все это было секретом Полишинеля.
Для нас более важен политический вывод — финансовый капитал (иначе говоря олигархи) создавался под контролем кремлевской бюрократии. Источниками первоначального капитала стали государственные фонды и стремительно теряющие рентабельность государственные активы. Попросту говоря, деньги были украдены Ельциным и Ко у рабочих. На самом деле, учитывая государственный долг России, не только у рабочих, но и у их детей и внуков. В скрытой форме, и несколько меньшем масштабе, этот процесс продолжался и после августа 1998 года.
Августовский кризис стал отражением того очевидного факта, что финансовый рынок не может существовать сам по себе, вне связи с промышленным производством. К этому моменту, или за недостатка оборотных средств практически остановилась промышленность, государственный бюджет сжимался как шагреневая кожа. Срочно были нужны деньги. И их нашли. Причем много больше чем хотел и мог дать МВФ.
За подъем экономики заплатил рабочий класс. Девальвация рубля привела к тому, что доля фонда оплаты труда в конечном продукте упала с 51% в 1997 году, до 40% в 2000. Именно это, а отнюдь не «мудрые» решения президента, стало электрическим импульсом, запустившим экономику России. Но было бы бессмысленно гальванизировать труп в жилах которого не было бы крови — финансов. Они были. И были, в первую очередь, благодаря ренте.
Образно говоря, российская экономика до сих пор лежит под нефтяной капельницей. Что мы имеем ввиду? Только то, что львиная доля платежеспособного спроса в промышленности и сфере услуг зависит от нефтедолларов. Но, что же такое пресловутые «нефтедоллары» и чем они отличаются от денежных знаков получаемых капиталистами в других сферах бизнеса?
Как объяснял Маркс, капиталистический рынок приводит к тому, что товары, в среднем, продаются по ценам близким к их себестоимости. Однако, иногда существуют природные причины ограничивающие конкуренцию. Например, неравная доступность ресурсов. Именно так обстоит дело с нефтью или, тем более, с природным газом, транспортировка которого по морю затруднена, никелем или древесиной. Во всех этих случаях, в конечную стоимость товара входит дополнительный фактор — рента. Величина ренты такова, чтобы сделать добычу нефти рентабельной даже на более труднодоступных месторождениях, в той мере, насколько это необходимо для обеспечения спроса. Примером таких капиталоемких месторождений служит разработка морского шельфа. Кроме того, в себе стоимость нефти входит стоимость геологической разведки. Тем ни менее, даже с учетом ренты, цена тоны нефти должна была бы быть раз в два ниже сегодняшней.
Почему же нефть стоит дороже? Сегодня человечество объективно ощущает ограниченность доступных нефтяных ресурсов. Для того чтобы добывать сверхтяжелую нефть, разрабатывать битуминозные пески, повышать долю извлекаемой из недр нефти (в России сегодня это не более 25-30%), эффективно использовать попутный газ, требуются совершенно иные вложения. Однако, сиюминутной необходимости добывать такую нефть нет. Она появится лишь через 15-25 лет. Капитализм же, по своей природе, действует в интересах получения немедленной выгоды. Таким образом, есть две объективно различные цены на нефть. Вторая из которых, более высокая — результат негласного сговора государств на чьей территории находятся крупнейшие месторождения нефти с нефтяными ТНК, позволяет эксплуатировать малодебитные скважины в США (до 30-50 кг. в сутки) и внедрять новые технологии, первая — нет.
Такая метастабильная ситуация на рынке, означает его крайнюю неустойчивость, огромные скачки цен, его зависимость от политических факторов. Фактически цены поддерживают на высоком уровне, с одной стороны, мощнейшее нефтяное лобби в США, и то, что Саудовская Аравия может себе позволить ограничивать добычу нефти. В сегодняшних условиях оба эти фактора могут быть разрушены в любой момент. Кроме того, они, в любом случае, недостаточны для того чтобы удержать цены в случае расширения мирового кризиса.
Применительно к России все это означает простую вещь. Используя благоприятную конъюнктуру рынка российские нефтяные корпорации экспортируют на Запад более 200 миллионов тонн нефти. Ее себестоимость составляет примерно 30$ — цена примерно в 5 раз выше. Таким образом, используя выданные Ельциным бесплатно лицензии на эксплуатацию месторождений, корпорации получают 20-25 млрд. долларов сверхприбылей. Если мы добавим сюда газ и никель, то получим 28 млрд. долларов ежегодно вывозимых из России национальной буржуазией.
Ключевой момент состоит в том, что эти сверхприбыли не инвестируются в разработку месторождений, как это происходит, например, в США. Так в «Сибнефти» Абрамовича простаивает половина скважин, их эксплуатация считается «нерентабельной». Система геологоразведки практически разрушена. Еще одно десятилетие такой эксплуатации поставит жирный крест на российской нефтедобыче. При этом следует понимать, что нет никакий гарантий, что благоприятная конъюнктура сохранится хотя бы год.
Что же ждет в таком раскладе даже «процветающие» сибирские регионы? Разрушенная экономика и опустошенные недра. И это не удивительно, если мы вспомним, что львиная доля российского финансового капитала сосредоточена сегодня, совсем не в Сибири, а в Москве. Как и 100 лет назад Сибирь подвергается хищнической капиталистической эксплуатации извне.
Если мы сравним зарплаты бурового мастера на управляемых московским менеджментом «ЮКОСе» и «Сибнефти» с «неэффективным» «Сургутнефтегазом» Владимира Богданова, одной из последних компаний все еще остающихся в руках тюменских нефтянников, то мы увидим двукратную разницу. Первые получают $400-500 за тяжелый труд в нечеловеческих условиях. И это зарплата квалифицированного специалиста. Когда же Ходорковский только «поднимал» свой бизнес, зарплата была еще в 2-3 раза меньше и по Нефтюганску шли рабочие демонстрации.
Нефтяник получает меньше секретарши в московском офисе «Юкоса». Средняя зарплата в Москве превышает 700 долларов. Это не удивительно, если учесть, что 73 из 100 крупнейших корпораций России зарегестрированы в Москве, и там же проживает 23 или 25 российских долларовых миллиардеров. Все это следствие фантастической концентрации капитала. И, как это неизбежно бывает, в эпоху империализма его концентрация непрерывно растет. Корпорации выкачивающие все соки из рабочих, разрушающие природу, непропорционально высоко котируются на бирже, что позволяет им поглощать своих конкурентов. Впрочем, и распространенный в период становления рынков расстрел конкурентов на улицах, все еще остается важным оружием. Если крупным акционерам угрожает пуля, то мелкие акционеры — рабочие пытавшиеся сохранить своего «красного директора» просто теряют свои активы, как это бывает в России при недружественном поглощении с обменом акций. Кстати, интересный факт о «борьбе» Путина с олигархами. В декабре 2003 года были существенно ограничены полномочия антимонопольного комитета. Очевидно, что он кому-то помешал. Кому? Тем кто скупает все актив подряд, то есть олигархам.
То же самое происходит и в других отраслях. Забастовки, голодовки, долги по зарплате, налеты ОМОН и СОБР, мотки колючей проволоки и охранники головорезы, резкий рост незаконных вырубок древесины, все это сопровождало экспансию крупнейшего производителя целлюлозы, питерского «Илим Палп», по Сибири и Северо-Западу России. То, что Братский, Усть-Илимский и Котласский ЦБК были приватизированы с множеством нарушений законодательства, общеизвестно. Может быть Путин намерен «экспроприировать» «Илим Палп»? Зачем же. РФФИ просто продал их еще раз, опять за гроши, но теперь «Базовому Элементу», связанному с Промстройбанком. А. как говориться, Путин и Коган — братья навек. Еще с начала 90-х. Заодно пошлину на вывоз целлюлозы снижена с 10% до 5%. Теперь российскую тайгу вырубают и вовсе безвозмездно, то есть даром. А сообщения с поля боя за передел рынков похожи на фронтовые сводки. Со списками убитых и раненых.
Мы уже писали в статье «Стальные крысы» о политике совладельца Нижнетагильского и Западно-Сибирского металлургических комбинатов Александра Абрамова. Основная идея: минимум инвестиций, снижение издержек, разрушение профсоюзов. «В целом Россия — одна из наименее пригодных для металлургии стран по объективным факторам», — именно это он сказал корреспонденту журнала «Эксперт». Иначе говоря, хороши комбинаты лишь тем, что достались практически «на халяву». А инвестируют вырученные в России деньги они в Британию и США. Покупка Алексеем Мордашовым «Rouge Industries», даже с США расценивалась как сенсация и это далеко не единичный случай: Усманов и Дерипаска прикупили акций британской корпорации «Корус» и так далее. Западные корпорации, напротив, постепенно продают свои активы в России конкурентам.
Конечно, в битве между местными компаниями и московскими пришельцами, главы регионов по началу на стороне своих. Это не удивительно. Даже если мы вынесем за скобки их коррупционные спайки, останется абсолютное нежелание олигархов вкладывать деньги в развитие инфраструктуры и платить положенную по закону часть налогов в местный бюджет. Вспоминается, как владевший «ЛМЗ» Электромаш” уволил чохом всех рабочих „ЛМЗ”, для того чтобы нанять их на работу в городе... Вельске Архангельской области. Несказанно удивленные таким поворотом событий спустили топ-менеджера „Электромаша” вниз по лестнице. Теперь „ЛМЗ” принадлежит „Силовым машинам”, но зато в Санкт-Петербурге новый губернатор. Более покладистый. И это происходит везде. Деньгами и угрозами московский бизнес руками Путина распространяет „вертикаль власти" вниз, в регионы.
В те самые регионы где не платям зарплату учителям и врачам из-за того, что доля местных бюджетов в общей массе налогов сократилась за году правления Путина с 65% до 35 и, как правило, половина оставшихся уходит в Москву, где расположены офисы корпораций. Освоение же государственных инвестиций за пределами МКАД обязательно проходит через московские компании, выигрывающие, так или иначе, любые аукционы. Естественно, что в такой ситуации, 3-7 кратное различие в среднем уровне заработной платы представляется неизбежным. Отмена в такой ситуации Единой Тарифной Системы в бюджетной сфере, означает, что этот разрыв увеличиться еще больше.
Политическое выражение империализма состоит в том, что жители колоний лишены возможности влиять на политику метрополий, полностью определяющих их бытие. Рабочие России могут, конечно, участвовать в выборах президента, но это формальная сторона политики. Их прямые действия — демонстрации, митинги, перекрытия дорог имеют лишь локальное значение (если, конечно, через город не проходит Транссиб). Их гневные речи упираются в беспомощное «нет денег». Возможность экономической борьбы остается лишь у рабочих заводов, принадлежащих крупным корпорациям, политической, политическая — затруднена еще больше.
В то же время, жители «внутренних колоний» лишены всех прав на территории «метрополии». Антиконституционная система прописки-регистрации превращает людей не имеющих московской прописки в людей второго сорта. Это касается даже самых квалифицированных специалистов, востребованных на рынке труда и способных купить жилье в Москве. Положение же массы приезжих рабочих несоизмеримо хуже. На них смотрят здесь лишь как на дешевую рабочую силу. Не зря лозунг «Россия — для русских», сопровождается здесь: «Москва для москвичей».
В такой ситуации региональный сепаратизм объективно выступает как форма антиимпериалистической борьбы. В первую очередь, она вовлекает в себя провинциальную буржуазию, которая, не обладая мощными финансовыми ресурсами, оказывается неспособной конкурировать с крупными корпорациями. Однако, в отличии от буржуа, который, по-крайней мере, продать свой бизнес, рабочие не имеют выхода. Происходит установление монопольных, не обусловленных издержками, цен на хлеб, сахар, рыбу, птицу, масла и жиры, прочие товары повседневного спроса. Снижается, в реальном исчислении, зарплата. Правительство же не только не проводит антимонопольную политику, напротив, устанавливает импортные и экспортные пошлины исключительно в интересах крупных корпораций.
Как и все остальные «победы» Путина, разгром оппозиции в регионах носит мнимый, кажущийся, характер. «Стабилизация», природу которой мы обсудим ниже, лишь сгладила, скорее даже, заморозила социальные противоречия, не решив их. Падение цен на нефть поставит Путина даже в худшее положение, чем то в котором был Ельцин в 1996-1998 годах.
Центробежные процессы в российской политике не могут быть преодолены политическим или, тем более, бюрократическим путем. Вопрос о существовании единого российского государства — это вопрос о едином внутреннем рынке. К августу 1998 года российские товары были вытеснены из большинства секторов рынка конкурентами. Уцелели лишь естественные монополии и нижний сегмент рынка продовольствия. Последний, во многих регионах, полностью обеспечивался региональными производителями и был жестко поделен между ними. Причин, почему это произошло, много: Россия большая страна с не слишком хорошо развитой транспортной сетью. После краха СССР и исчезновения Госснаба, жесткая конкуренция, недостаток ресурсов, протекционизм региональных властей — все это способствовало распаду внутреннего рынка.
По иронии судьбы, или вернее сказать, в силу диалектического характера процессов, идущих сегодня в России, центростремительные процессы в экономике (внутренний рынок сбыта), развиваются вместе с центробежными (концентрация капитала в сырьевых отраслях). Их соотношение, это, во-первых, доля средств вложенных олигархами в не экспортные отрасли регионов, по сравнению с вывезенными из них, во-вторых, платежеспособный спрос на товары массового спроса, вне регионов.
Вопреки мнению Якушева, уверенного в том, что злокозненные олигархи хотят назло Путину развалить Россию, оба эти фактора стимулируются теми же самыми олигархами, то есть российским финансовым капиталом. А также западными корпорациями, активно инвестировавшими средства в пищевую промышленность.
Проблема в том, что весь этот новый для России рынок жестко связан с потребностями новорожденного «среднего класса» и, поэтому, неустойчив. Августовский кризис, который в огромной степени был ударом именно по этой социальной группе, привел к тому, что ее представители потеряли возможность покупать импортные товары. Начался процесс импортозамещения. Однако, сегодня ситуация изменилась. Производство уже упало в пищевой и легкой промышленности в прошлом году. Более того, импорт сдерживается, все в большей степени, искусственно, путем введения новых и новых таможенных пошлин. Главная же проблема состоит в том, что новые созданные с нуля производства (пищевые, табачные, швейные) в своей массе, ведут борьбу, образно говоря, за рынки Москвы, Санкт-Петербурга, Норильска и Ханты-Мансийска, а не России.
Если же мы говорим о Калининградском полуанклаве или Сахалине, то мы должны признать, что чисто экономически, они оторваны от России, даже больше, чем территориально. И, кстати, в этом огромная заслуга Путина, лишившего эти регионы ряда налоговых льгот. Бюрократическая каста полагает, что прямые подачки из бюджета сильнее привязывают эти регионы к России, чем единые экономические интересы. Это опасное заблуждение.
Как уже отмечалось выше, российский финансовый и промышленный капитал возник за счет разворовывания государственной собственности. За каждым олигархом стоял чиновник-покровитель. Это смычка сохраняется до сих пор, но качество ее меняется.
Государство — инструмент правящего класса. В нашем случае — буржуазии. Шкивом, передающим «пожелания» капитала бюрократии, является парламентская система и институт лоббирования. Это типичная ситуация. В России, однако, дело обстояло не так. Воссозданное Ельциным из праха в 92-93 годах буржуазное государство практически не имело классовой опоры. Именно поэтому ельцинский режим с первых дней формировался как режим бонапартистский.
Плачь либералов о «крахе демократии» смешон. Демократия, это не право говорить, что попало и где попало, а механизм передачи власти от правящего класса к государству. Первые Государственные Думы были буржуазными по своему составу, однако, депутаты выражали интересы разных слоев буржуазии. В большей степень «красных директоров» — средний промышленный капитал в городах и агропромышленный на селе. Бывшая номенклатура — они были локомотивом контрреволюции. Они хотели иметь, а не распоряжаться — они добились своего. Между тем, политика Ельцина на создание нового финансового капитала из лично преданных ему лиц абсолютно не выражала их интересы. Ее закономерным итогом стало поглощение промышленного капитала финансовым. Да, это было объективно неизбежно, но жертвы вовсе не обязаны были идти на плаху (вернее, уходить на заслуженный и обеспеченный отдых) добровольно.
Почему же они капитулировали перед Ельциным и Ко? Они имели большинство в парламенте. Они принимали в своих интересах государственный бюджет и бесчисленные законы, которые никогда не исполнялись правительством. Они выдвигали из своих рядов в правительство «крепких хозяйственников», которые тут же предавали их с потрохами, и оставались не наказанными. Ответ прост. Как масса, как класс, как единой целое, они боялись не Потаниных, Ходорковских и Абрамовичей, за гроши скупавших их заводы, и порой посылавших к ним наемных убийц, а рабочий класс у которого они украли эти заводы совсем недавно. Они боялись любой дестабилизации и в критической момент всегда до конца поддерживали человека, которого искренне ненавидели — Бориса Ельцина.
Суть бонапартизма — балансирование между антагонистическими классами. Это не значит, что «бонапарт» выражает интересы обеих этих классов. Бонапартистский режим не лежит между их классовыми интересами — он лежит над ними. Выражая интересы правящего класса, он пугает и шантажирует его силой и влиянием его класса-антагониста и тем самым добивается для себя выгод и уступок. В страхе правящий класс скорее готов терпеть нарушение своих привелегий, грабеж, иногда даже репрессии, со стороны государства, то есть бюрократии, чем позволить себе сопротивляться ему, раскачивая лодку, несущуюся по волнам классовой войны.
Другими словами, сила любого бонапартистского режима в слабости класса правящего, и видимом революционном потенциале класса–антагониста. В отсутствии очевидной угрозы слева буржуазия всегда предпочитает дешевое буржуазно-демократическое государство. Коррумпированное и неэффективное всевластия бюрократии буржуазия припасает на самый крайний случай. Именно поэтому расстрел Ельциным Белого Дома осенью 1993 года не привел в среднесрочной перспективе к укреплению бонапартистского режима. Уже в 1996 Ельцин, вопреки советам «силовиков», отказался отменить очевидно безнадежные для себя президентские выборы. Дело тут, разумеется не в «демократичности» президента, а в том, что выросшая вокруг него новая сила — финансовый капитал, предпочитала играть по другим правилам. И, надо отдать им должное, сыграла она блестяще. Глупо списывать победу Ельцина на фальсификации, разумеется они были, но Зюганов должен был побеждать не по очкам, а за явным преимуществом. В действительности, олигархи сумели напугать «национальную» буржуазию, то есть промышленный и аграрный капитал в провинции, торговцев — «коммунистом» и «радикалом» Зюгановым. Политиком, объективно выражавшим в тот момент их интересы. В свою очередь, изрядная дистанцированность КПРФ от организованных рабочих, подорвала опору КПРФ в крупных индустриальных центрах. Оказаться же «патриотичней» генерала Лебедя Зюганов не мог ни при каком раскладе.
Снова, из августовского кризиса 1998 года мы видим как олигархи смогли выкрутиться из почти безнадежной ситуации. Причем сделать это чисто политическими методами. То, что Ельцин не решился распустить парламент после третьего голосования по назначению Черномырдина премьер-министром означало его публичную капитуляцию. Зюганов мог потребовать пост премьера и получить его. Крах мелкой буржуазии и московского «среднего класса» разрушил массовую поддержку ельцинского режима и он повис в воздухе.
Политический анализ событий осени 1998 года имеет огромное значение. Почему? Есть все основания полагать, что кризис 1998 года не будет последним. Резкое падение цен на нефть, а это неизбежно в случае дальнейшего ухудшения конъюнктуры мировых рынков, вернет политическую ситуацию в России к ситуации пятилетней давности. По большому счету капитализм не решил стоящих перед Россией проблем. Нет масштабных инвестиций в высокотехнологичные сектора экономики. Соответственно не реструктуризуется рынок рабочей силы. Больше половины промышленный предприятий убыточны. Их неизбежная ликвидация будет означать гигантский скачек безработицы. Но и сейчас занятные там рабочие, вместе с бюджетниками, составляют обширную группу «новых бедных», для которой либеральные реформы (а они на марше!) системы образования, здравоохранения, ЖКХ станут тяжелейшим ударом. Экономический рост, как мы отмечали выше, носит неустойчивый характер. Мировая ситуация, равно, и экономическая, и политическая, также нестабильна. Нефтяной рынок может рухнуть в любой момент. Это будет означать глубокий экономический кризис. Причем не только в провинции, но и в Москве. Именно такой какой мы видели в 1998 году. Причем удар по «среднему классу», то есть менеджменту среднего звена и мелкой буржуазии, будет еще сильней из-за развития системы ипотеки и кредита, перегрева рынка недвижимости.
Конечно, «финансовые гении» капитала твердо убеждены, что кризисы, вообще, не характерны для капитализма, что это всего-навсего ошибки центробанков, неспособных умерить (или удовлетворить) жадность крупных игроков на финансовых рынках. Что «плавающий курс рубля», многомиллиардные золотые резервы и ограниченное количество ГКО могут спасти экономику от любого кризиса... Но... увы — это совсем не так. Резервы Центробанка это лишь месяцы агонии — как показал 1998 год, российский валютный рынок достаточно емок, для того чтобы привлечь самых знатных падальщиков Уолл-Стрит. Более того, попытки удерживать падающий рубль (а его будут удерживать до тех пор пока олигархи не избавятся от рублей), приведет лишь к полному параличу в экономике. Так было в России в 1998, так было в Аргентине. Так было и в России, где, анализируя количество стачек, можно обнаружить два пика забастовочной активности: предкризисный (когда останавливались производства) и послекризисный (вызванный резким падением зарплаты).
Главный урок осени 1998 года прост: не существует последнего кризиса капитализма. Капиталисты могут выйти из любого кризиса, ценой сверхэксплуатации рабочего класса. Кроме того, в период общей нестабильности, колебания мировой конъюнктуры могут носить и благоприятный, спасительный для капитала характер. Именно поэтому оборонительная политика партий рабочего класса в такой ситуации, надежда на то, что власть, как перезревшая груша, сама упадет к ним в руки — глупость или предательство.
Аристотель говорил когда-то: «Природа не терпит пустоты». В политике это безусловно так — любая упущенная возможность пойти влево, означает движение общества вправо. К реакции. Именно это произошло в конце 1998-1999 годах. Россия испытывала тотальный кризис. Кризис экономический, кризис социальный, кризис политический. Нападение НАТО в Югославию катализировало процессы в обществе. Казалось, что Ельцину и Ко не устоять. Более того, если бы они выбрали жесткий, полицейский путь решения своих проблем, то наверняка проиграли бы. Зюганов, очевидно, полагал, что доминирующие в обществе протестные настроения сохранятся до выборов, но этого не произошло. Для людей тенденция часто оказывается важней абсолютной величины. Положение масс было ужасным, но тенденции уже было позитивными. Это было не сложно для правящего класса, ведь зарплаты после августа повышались чуть-ли не от нуля...
Но и этого бы не хватило самого по себе. Класс капиталистов был расколот. Используя свою относительную популярность и административные возможности, которые предоставляла ему должность Председателя правительства, Примаков сформировал оппозицию из региональных лидеров недовольных политикой Ельцина. Ельцин, а значит и олигархи стремительно теряли влияние. То, что произошло дальше прекрасно иллюстрирует подлинную природу буржуазного парламентаризма. Здесь мошенничество самого грязного толка органически соседствует с уголовщиной государственных масштабов. Провокации ФСБ: Дагестан, затем взрывы жилых домов в Москве, создали «благоприятный» фон для прихода к власти «партии порядка». Не стоит, однако, демонизировать Путина или Березовского. Помните, «природа не терпит пустоты»? Так или иначе, но неспособность КПРФ к решительным действиям, неизбежно должно было вылиться в появлении «бонапартика». Последний был неизбежен именно из-за слабости расколотого правящего класса. Его задачей было собрать его воедино, что он с успехом и сделал.
Почти 5 лет правления Путина в разных ипостасях, пришлись на период экономического роста и бурной экспансии финансового капитала внутри страны. Однако, этот новый виток передела собственности уже носил «законный» характер. И соответственно его лозунгом стала демагогия на тему «законности и порядка».
Как мы уже отмечали выше, девальвация рубля с одновременным ростом цен на нефть, привели к тому, что в 5 лет ВВП России растет на 4-10% ежегодно. Однако, при ближайшем рассмотрении настоящий рост имеет весьма специфический характер. Одна за другой отрасли экономики совершают 10-25% рывок и затем резко замедляют развитие. Первыми были наименее фондоемкие отрасли: пищевая и легкая промышленность, затем полиграфия, затем более дорогие телекоммуникации, строительство и, наконец, машиностроение. На все это накладывается, разумеется, динамика нефтяных цен.
На наш взгляд такая описанная картина связана с узостью и крайней неоднородностью внутреннего российского рынка. В свою очередь, это следствие социально-региональной дифференциации в обществе. Вновь выбрасываемые на внутренний рынок товары и услуги востребованы лишь в Москве и, в много меньшей степени, еще в 4-5 «благополучных» регионах. Структура потребления же в остальных районах России почти не меняется.
Средний рост заработной платы в прошедшем году с учетом инфляции составил 9%, однако, бюджетники и большая часть промышленных рабочих не ощутили этого роста из-за высокой доли коммунальных платежей и продовольствия в их структуре расходов. Однако, как показал август 1998 года, российский «средний класс» — крайне неустойчив. В своей массе, это клерки крупных нефтяных и газовых корпораций, плюс работники секторов обеспечивающие функционирование финансового рынка. Сюда можно отнести и обслугу (в широком смысле слова) олигархов. Падение цен на нефть вызовет коллапс не только этого слоя, но и промышленности ориентированной на удовлетворение его нужд.
Ситуация в машиностроении, особенно, в производстве средств производства остается негативной, несмотря на 8% рост. Продолжается старение основных фондов, инвестиции втрое меньше чем в среднем по промышленности. Экспорт ограничен «традиционными» отраслями, то есть энергетикой и, главное, вооружениями. Оба эти рынка крайне консервативны, потенциал роста там практически исчерпан. На последний существенном ресурсе роста — поглощении энергосистем соседних стран мы остановимся ниже. Что же касается рынка вооружений, то здесь также следовать ожидать спад. Военный бюджет России (и бюджет, вообще) принципиально не может обеспечить конкурентное с США развитие высоких технологий для военных нужд. Экспортируемое сегодня высокотехнологичное оружие разработано 20-30 лет назад и стремительно устаревает.
Кроме завязанной на экспорт чести машиностроения, единственным сектором промышленности способным более-менее безболезненно пережить падение цен на нефть, является металлургия. Для сохранения социальной стабильности этого совершенно недостаточно. Кроме того, антирабочая политика направленная на снижение издержек более всего заметна именно в металлургии, что уже привело к значительным сокращениям и росту социальной напряженности на ряде металлургических комбинатов.
Как мы уже говорили, прочнейшая связь олигархов с государственными институтами был порождена самим процессом формирования российского финансового капитала. Конечно, ни о каком разрыве этой связи, речь не идет — такого разрыва нет ни в одной империалистической стране, начиная с США. Вопрос лишь в том, кто будет в этой паре ведущим, а кто ведомым.
Коль скоро, бонапартизм характеризуется, в некоторой степени, независимым движением государства над правящим классом, то само это движение должно сопровождаться трением. Здесь, однако, важно заметить, что, по своей природе, эти противоречия, сильно отличаются между противоречиями межклассовыми. Они не носят антагонистического и тотального характера. Государство угнетает не класс, лишь его отдельных представителей не как собственников, но как индивидов. Соответственно и класс отвечает бюрократии, отнюдь, не как единое целое. Более того, он не рассматривает как единое целое бюрократию. Вместо единой битвы, мы видим тут множество отдельных изолированных стычек, определяющих исход сражения. Но каким же оружием пользуются обе стороны? Чем грозят они друг — другу?
Образно говоря, обе стороны обладают оружием стратегическим «массового поражения». Этакой атомной бомбой, является для них рабочий класс. Главная угроза, которую они никогда, впрочем, не используют друг проти друга, из-за инстинкта самосохранения. Но основными исполнителями воли «бонапартиков» — являются судьи, полицейские и налоговые инспектора. Как они работают мы видели в деле «Юкоса». Как отвечают олигархи? Обороняясь, они подкупают солдат противника, то есть тех же судей и полицейских. Наступают же капиталисты на свое государство «пятками вперед». Они просто вывозят из страны капиталы, до тех пор пока экономика страны не окажется в кризисе и правительство не рухнет.
Все это мы видим сегодня. Ходорковский сидит в тюрьме. Березовский в эмиграции. А Абрамович демонстративно покупает «Челси». С чисто экономической точки зрения, самые идиотские инвестиции на свете... Проблематично будет вернуть хотя-бы 10% вложенных в английский футбол денег. Зато с точки зрения политической это несомненный успех. Смотрите все — капитал уходит из России, уходит не в Кипр, на Багамские острова или в какую-нибудь другую «стиральную машину», откуда он затем вернется в Россию, а в страну с прозрачной экономикой. Уходит открыто и никто не может его остановить.
У каждого из опальных олигархов было свое оружие. У Гусинского самое слабое — СМИ. С ним справились одним щелчком ногтя. Заодно зачесался лоб и российских либералов. Березовский был посильнее — у него была влиятельная платная агентура в самом сердце российской бюрократии — в Кремле. Он сопротивлялся дольше. Мастер интриг, впрочем, оказался не так уж и искушен в бюрократических интригах. Его люди выявлены и изгнаны — отыграна еще одна фигура. Ходорковский — пошел дальше. Как «Дженерал Электрик» в США, он начал скупать политические партии. Вернее, места в Государственной Думе — чисто арифметически он сколотил неплохое лобби, но, что такое парламент в России? Когда-то, Березовский доказывал свою популярность, избираясь депутатов Государственной Думы в Кабардино-Балкарии. Кого и в чем это убедило? Сейчас баловство кончилось. Начался демонстративный отток капитала. И это значит, что бюрократия стоит перед выбором: национализация ключевых секторов экономики или отступление. Очевидно, что никакой национализации не будет. Сейчас не 60-е годы, политическая и экономическая конъюнктура сильно изменилась с тех пор. Да и, пожелай вдруг Путин, пойти по этому пути, восстанет бюрократия, которой мерещится доля в бизнесе олигархов, а совсем не прозябание в изолированной от мирового рынка, тихо деградирующей, стране.
Чего же хотят олигархи? Во-первых, гарантий необратимости итогов приватизации. С их точки зрения, самый эффективный метод обеспечить такие гарантии их слияние с крупными ТНК. Объединение бизнеса. Западные транс-национальные корпорации никто не тронет — американский империализм не позволит. Это процесс уже начался с «Тюменской Нефтяной Компании». Тормозит этот процесс, более всего, продолжающийся рост котировок российских компаний на фондовых рынках. Сейчас, такое слияние, для Ходорковского и Ко неизбежная потеря гипотетической прибыли. Бюрократии же, напротив, менее всего нужен заокеанский гарант. В чем тогда будет состоять ее «суверенная» роль. Зачем тогда олигархи будут входить с ней «в долю». Очевидно, что Путин готов предложить олигархам любые другие гарантии, но только не эту. Какие именно, мы скоро увидим.
Во-вторых, они требуют наступления правительства на уровень жизни рабочего класса. Почему именно сейчас? Так или иначе олигархам нужно реинвестировать сверхприбыль. В условиях резкого ухудшения мировой конъюнктуры делать это на Западе совсем не просто. Отсюда диверсификация их бизнеса. Потанин занялся судостроением и энергетикой. Дерипаска пищевой промышленностью и автомобилестроением и так далее. Но проникновение в эти новые для них отрасли промышленности сразу же неприятно удивило их резким снижением нормы прибыли. Здесь, где доля заработной платы в себестоимости конечного продукта много выше чем в металлургии или нефтедобыче, снижение издержек это снижение зарплат, налогов и социальных сборов. Именно поэтому налоговая реформа оказалась в повестке дня.
В-третьих, вовлечение в рынок инертной части пролетариата и технической интеллигенции. Основательная перетряска рынка труда, с перспективой снижения реальной заработной платы.
Исход же борьбы Путина с олигархами предсказать не трудно. Посмотрите на динамику. За последний год, который Ходорковский в значительной степени провел в тюрьме, его личное состояние удвоилось, достигнув отметки в 15 миллиардов долларов. Что бы не было написано в Конституции России, но реальная власть при капитализме это деньги. И если инвесторы покупают акции «Юкоса» — они твердо убеждены — им ничего не угрожает. Настоящей жертвой путинского режима окажется не Ходорковский, а рабочий класс России.
Победив на выборах, Путин немедленно заявил о «непопулярных мерах». Непопулярных, естественно, среди рабочих. В первую очередь это налоговая реформа. Снижается ставка единого социального налога. Из зарплаты будут делаться обязательные вычеты в страховые и пенсионные фонды. Предположительно — 3 и 4% Попросту говоря, налоговую нагрузку переносят с работодателей на рабочих. Теперь, рабочему классу предстоит выбивать эти деньги у капитала с боями. Многим ли удастся? Для капиталистов это прямая прибыль.
Вторая проблема — реформа ЖКХ. Здесь ситуация сложней, но тоже понятно. Все предлагаемые меры ведут к дальнейшему росту квартплаты. Для государства это экономия. Да-да, то самое, столь любимое капиталистами «дешевое государство». Кроме того, беднейшая часть населения будет вынуждена расстаться с «излишками» жилья — у кого есть. У кого нет... у тех повыситься «мобильность», может быть они поедут в Москву работать за гроши и безо всяких прав. Может быть еще куда. Во-всяком случае, это давление на рынок рабочей силы в пользу капитала. Рост обязательных, минимальных расходов рабочего класса поставит миллионы рабочих перед необходимостью соглашаться на худшие условия труда, большую его интенсивность в надежде увеличить свои доходы.
Наконец, реформа системы образования — чисто антирабочая реформа, ведущая к увековечиванию социального расслоения общества. Реформа идущая под лозунгом «Платить за все». Реформа которая окончательно добьет российскую науку и положит конец иллюзиям о «высоких технологиях» в российской экономике. Юрист — за деньги или землекоп — задаром. Примерно так представляют себе эту реформу в Кремле. Как готовить врачей или ученых (получающих гроши, но нуждающихся в 6-8 годах подготовки) никто не думает.
(Продолжение этой статьи «Нелиберальная империя», и окончание — «Коммунисты в меняющемся мире», где мы сделаем политические выводы из сложившейся ситуации, появятся на сайте в ближайшее время).