День рождения этого парня отмечают с размахом, не имеющим аналогов в истории. Иосиф Виссарионович слюною бы от зависти изошел. А может, и исходил. Кто знает, какие темные побуждения и сумрачные образы гнездились в мозгу недоучившегося семинариста. Но уж с долговечностью деньрожденных торжеств этого точно не может сравниться никто. Две с лишним тысячи лет — даром, что народ так и не сошелся во мнении, когда же именно он родился. Одна часть реакционного человечества празднует в начале года, другая — в конце, и ладушки. Да и сколько лет юбиляру, выяснить не удосужились. Хотя прогрессивный общественный деятель Ирод и провел в год его рождения всеобщую перепись палестинского населения (а сделать это, при тогдашнем уровне социологии, можно было только согнав жителей в одно место и пересчитав их по головам — так примерно и поступили), новорожденный по каким-то причинам анкет не заполнял и метрики не получал. Вот и пришлось гораздо позже на пальцах высчитывать, когда же он все-таки родился. Ну и обсчитались, с кем не бывает. Впрочем, оставим это. Дело-то не том, как он родился. В сущности, даже не в том, как жил. А вот смерть его — вещь действительно выдающаяся. Даже если оставить в стороне субъективные соображения (за нас он умер или там за кого; как пела Патти Смит, «Не знаю за чьи грехи умер Иисус, но уж точно не за мои») и внешнюю живописность (вопрос: если бы Римская империя сажала преступников на кол, стал бы этот парень столь же культовой фигурой — вообразите себе полотно Питера Пауля Рубенса «Снятие с кола») — сам по себе факт казни за политическое преступление, за подрывную пропаганду, не может не внушать уважения. Но есть пропаганда, и есть пропаганда. Я недавно понял, в чем смысл евангельского эпизода про «Распни его!» В изложении святош эта история приобретает какой-то непристойно мазохистский оттенок. На самом деле это важный политический урок. Вы знаете? Вопреки басням попов, Варавва был не просто безвестным уголовником. Историки говорят, что он принадлежал к радикальному крылу борцов за освобождение Палестины (тогда еще — от римской оккупации). Боролся с оружием в руках. Был, говоря языком современных медиа, террористом. Так вот, когда людям предложили выбор — освободить либо его, либо медоточивого проповедника, те решили: «Проповеди — это, конечно, хорошо, а уж то, что богатеев будут в аду мучить — и вовсе замечательно, но лучше пусть Варавва пойдет и еще кого-нибудь из этих гадов замочит.» Варавва и замочил. Но не будь того, другого, вряд ли он попал бы в историю. Герои угнетенных, вообще, нежеланные ее дети. Часто говорят, будто христианство в каком-то смысле предвосхитило идеалы и ценности марксизма. На самом деле это верно «с точностью до наоборот». Во-первых, речь здесь может идти только о раннем, подпольном, первохристианстве. Став официальной религией правящего класса, оно утратило последние нотки социальной справедливости и равенства. Только в рамках извечной классовой борьбы христианство приобрело свойственные ему черты. Христианство называют «религией рабов». И это верно, но не в ницшеански-маниакальном смысле, а в самом прямом — в классовом. Это идеология угнетенного класса Древнего Мира. Так сказать, самого угнетенного в истории. Отсюда его самоуничижение, пассивность сопротивления, перенесение борьбы в сферу идеального. Христианство есть лишь частный случай классовой борьбы, и вовсе не шаг вперед в ее развитии. А марксизм — ее высшее выражение, увенчание и завершение. Он содержит обобщение всего ее внутреннего и внешнего хода. Потому идеалы христиан (не нынешних, а тогдашних) общи идеалам коммунистов лишь в той степени, в какой первые отражают самые героические и возвышенные стремления угнетенных. А степень эта не слишком велика… Если уж для основания религии необходимо быть распятым на кресте, то почему бы, взамен этого малахольного, не поклоняться тысячам восставших рабов, казненных после восстания Спартака? Они уже преодолели христианство. Они выше богов, они — люди.